| |
PR-связь с общественностью
1 2 3 4 5 6 7 8 9Я не считаю, что усиление тривиальности в общественной информации имеет место исключительно на телевидении. Я лишь утверждаю, что телевидение является парадигмой для современной концепции общественной информации. Аналогично тому, как раньше это делалось печатью, теперь телевидение стало определять форму подачи новостей. Телевидение стало определять и то, как необходимо воспринимать эти новости. Представляя нам новости, упакованные как водевиль, телевидение, тем самым, принуждает другие средства массовой коммуникации поступать подобным образом. Таким образом, общее информационное окружение становится зеркалом телевидения. (...)
Итак, мы быстро движемся в направлении такого информационного состояния, которое может быть определено как погоня за тривиальным. Причем использование фактов в качестве первопричины развлечения оказывается присущим самим нашим источникам новостей. Не раз было продемонстрировано, что культура может способствовать выживанию дезинформации и ложных мнений. Однако до конца не ясно сможет ли культура выжить, если она станет мерой мира за двадцать минут. Или, если ценность новостей будет определяться уровнем аплодисментов, которые они обеспечивают.
Гидденс А. Опосредование опыта"
В сущности, весь человеческий опыт является опосредованным. Происходит это через социализацию и в особенности в процессе использования языка. Язык и память являются внутренне связанными, как на уровне индивидуальной памяти, так и на уровне институ-ализации коллективного опыта8. В жизни человека язык является главным и первичным средством пространственно-временного разнесения, расширяя горизонты человеческой деятельности за сферу непосредственного опыта, присущего животным9. Язык, по мысли Леви-Стросса, является машиной времени, позволяющей передавать социальные практики от поколения к поколению, а также обеспечивающей возможность разделения прошлого, настоящего и будущего10.
* In: Guldens A. Modernity and Self-identity. Oxford: Polity, 1991.
8 Connerton P. How Societies Remember. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.
9 Giddens A. Central Problems in Social Theory. London: Macmillan, 1979.
10 Levi-Strauss C. Structural Antropology. London:' Alien Lane, 1968.
(...) Устная речь (разговорный язык) и традиция оказываются тесно связанными между собой. В своем исследовании речи и письма Вальтер Онг писал, что устные культуры "имеют тяжелое облачение прошлого. Это проявляется в их консервативных атрибутах, устных представлениях, поэтических процессах. Все они архаичны, относительно стабильны, ориентированы на сохранение знаний, почерпнутых в прошлом"11.
Леви-Стросс и другие авторы тщательно исследовали отношения между письмом и возникновением "горячих", динамичных социальных систем. Однако только Иннес, а затем Маклюэн провели фундированный теоретический анализ влияния массовой коммуникации на социальное развитие, особенно в контексте появления того, что мы называем современностью. Оба автора делали акцент на связи доминирующих в определенный исторический период средствах массовой коммуникации и трансформациях во времени и пространстве. Степень того, как средство изменяло пространственно-временные отношения зависит не столько от собственно содержания "сообщений", сколько от их формы и возможностей воспроизведения. Иннес, например, показал, что использование для письма папируса существенно расширило возможности административных систем. Это было связано с тем, что папирус значительно облегчил транспортировку, накопление и воспроизведение материалов, которые уже были в работе.
Современность неотделима от своих носителей - печатных текстов, а затем электронных сигналов. Развитие и расширение современных институтов непосредственно связано с огромным ростом процессов опосредования опыта, которые были привнесены этими фор,-мами коммуникации. Когда книги производились вручную их чтение было последовательным: книга передавалась от одного человека другому. Книги и тексты цивилизаций, предшествующих современной, были в значительной степени приспособлены к передаче традиции и практически всегда оставались "классическими" по своему характеру. Печатные материалы пересекали пространство так же легко, как и время, поскольку их доставка множеству читателей могла происходить более или менее одновременно. Было достаточно полувека с того момента, как появилась печатная библия Гутенберга, чтобы книжные магазины появились в городах по всей Европе12. Сегодня печатное слово остается ядром современности и ее глобальных сетей. Практически все известные человечеству языки имеют печатную форму. Даже в обществах с невысокой грамотностью печатные материалы, а также способность производить и интерпретировать их является незаменимым средством административной и социальной координации.
Подсчитано, что на глобальном уровне количество печатных материалов увеличивается в два раза за каждые пятнадцать лет со времен Гутенберга13.
Печать оказалась одним из важных факторов, которые привели к подъему государства и других институтов современности. Однако если взглянуть на то, что называют высокой современностью важным оказывается нарастающее переплетение и взаимосвязь печатных и электронных средств коммуникации. Появление массовых печатных материалов обычно связывается по времени с эрой, предшествующей использованию электронных сообщений. В особенности этот подход разделял Маклюэн, радикально противопоставлявший одно другому. В терминах точной временной последовательности будет правильным говорить о появлении первых примеров массовых печатных материалов - газет - на сто лет раньше изобретения телевидения. Однако будет ошибочным рассматривать одно как фазу, предшествующую возникновению другого. С самого начала электронная коммуникация была необходимой для развития массовой печати. Несмотря на то, что изобретение телеграфа, произошло несколько раньше первого бума ежедневных газет и другой периодики, это изобретение имеет фундаментальное значение для современных газет и феномена "новостей" как такового. Телефон и радиосвязь привели к дальнейшему усилению этой связи.
Газеты на этапе своего становления (и в целом совокупность журналов и периодических изданий) играли важнейшую роль в окончательном разделении времени и пространства. Однако только недавно этот процесс стал глобальным в связи с интеграцией печатных и электронных средств массовой коммуникации. Это можно легко видеть, если обратиться к истории развития газет.
Так, Сюзан Брукер-Гросс исследовала изменения в пространственно временном охвате газет. Было обнаружено, что типичные разделы новостей в американских газетах середины ХГХ века, перед распространением телеграфа, были отличными от аналогичных материалов начала XIX века. Новости о событиях в отдаленных городах Соединенных Штатов публиковались здесь в форме рассказов, что не имело непосредственности, присущей современным газетам.
Также было показано, что перед появлением телеграфа в рассказах новостей описывали события, которые были недалекими в пространстве и недавними по времени. Чем более далеким был предмет случившегося, тем более вероятным оказывалось более позднее оповещение о нем. Новости издалека приводились в форме, которую
называет "географическим увязыванием". Материалы из Европы по-тупали буквально в форме упаковок с кораблей. Представляли их так, как они были получены: "Корабль прибыл из Лондона, а это новости им доставленные". Другими словами, каналы коммуникации и про-сгранственно-временные различия оказали непосредственное влияние нa форму представления печатных новостей. Затем последовательно происходило внедрение телеграфа, телефона и других электронных средств. Теперь собственно событие, его значимость, а отнюдь не место, где оно произошло становится фактором, определяющим появление о нем информации. Большинство средств массовой коммуникации отдают предпочтение местным новостям - но только в случае важности события14.
Визуальные образы, которые принесли с собой телевидение, кино, видео без сомнения формируют такие структуры опосредованного опыта, создание которых было невозможным в печатном мире. Однако, в той же мере как газеты, журналы, и другие печатные средства, они являются проявлением как расчленяющей, глобализирующей тенденции современности, так и являются инструментами этих тенденций. При формировании современных институтов сходство между печатными и электронными средствами (их возможности в плане реорганизации времени и пространства) оказываются более важными чем различия. Это является таковым в отношении двух важнейших характеристик опосредованного опыта в условиях современности.
Первой является эффект коллажа. Как только событие становится более или менее доминирующим над его положением, материалы средств массовой коммуникации приобретают форму наложения историй и сообщений, которые не объединены ничем кроме их "своевременности" и последовательности. Страница газеты и программа телевидения в равной мере важны как примеры коллажа. Является ли этот эффект индикатором исчезновения нарративов т. е. повествований, сюжетно-тематических образований и, может быть, отделения знака от их референта, как полагают некоторые15. Конечно нет. Коллаж по определению не является повествовательным. Однако сосуществование различных сообщений в средствах массовой коммуникации не является хаотическим беспорядком знаков. Более того, отдельные разворачивающиеся одна за другой "истории" выражают порядки последовательности типичные для преобразованной пространственно-временной среды. При этом описание места как такового в большинстве случаев отсутствует. Это не дополняет, конечно, единичные
14 Relph Е. Place and Placelessness. London: Pion, 1976.; Meyrowitz J. No Sense of Place. Oxford: Oxford University Press, 1985.
15 Poster M. Jean Baudrillard. Cambridge: Polity, 1989.
повествования. Однако является зависимым и в ряде случаев выражает единство мысли и сознания.
Проникновение информации об отдаленных событиях в повседневное сознание является второй важнейшей характеристикой опосредованного опыта в наши дни. Причем организация сознания в отдельных его частях отражает факт информированности об этих событиях. Ко многим событиям, о которых сообщается в новостях индивид может относится как к внешним и далеким. (...) Знакомство, произведенное опосредованным опытом, может зачастую приводить к чувству "инверсии реальности". Реальная вещь или событие, при их рассмотрении, кажутся имеющими меньше конкретной значимости, нежели то, как они оказываются представленными в средствах массовой коммуникации. Более того, опыт отношения с явлениями, которые оказываются редкими в повседневной жизни (такими как непосредственный контакт со смертью) становится текущей практикой в материалах массовой коммуникации. Самостоятельные сопоставления с реальными феноменами становятся психологически проблематичными. В целом, в условиях современности средства массовой коммуникации не отражают реальности, а в некоторой части формируют ее. Однако из этого не следует делать вывод, что средства массовой коммуникации образуют автономную сферу "гиперреальности", где знак или образ является всем.
Стало общим местом утверждение о том, что современность фраг-ментирует, расчленяет. Некоторые даже полагают, что фрагментация знаменует собой возникновение новой фазы социального развития, которая следует после современности - эры постсовременности или постмодерна. Однако до сих пор объединяющие черты современных институтов имеют такое же центральное значение - особенно в фазе высокой современности - как и черты разъединяющие. "Потеря", т. е. исчезновение измерения времени и пространства запускает процессы, которые формируют единый "мир", где никто не существовал до того. В большинстве культур до-современных эпох, включая средневековую Европу, время и пространство было объединено со сферами богов и духов, а также с "привилегией места"16. Если говорить в целом, то много различных типов культур и характеристик сознания до-современных "мировых систем" сформировали исключительно фрагментарные совокупности социальных сообществ человека. В противоположность этому, поздняя современность сформировала ситуацию, в которой человечество в некоторых отношениях трансформировалось в "мы", сталкиваясь с проблемами и возможностями при которых нет "других".
' Sack D. R. Conceptions of Space in Social Thought. London: Macmillan, 1980,
ФискДж.
Постмодернизм и телевидение*
(...) Телевидение и популярная культура зачастую находились на периферии внимания теории постмодернизма. Значительные усилия были направлены на изучение сути разрыва с модернизмом в области "утонченных" искусств, особенно в архитектуре, изобразительном искусстве и литературе. Не так давно Делез активно писал о кино. Однако из ведущих теоретиков постмодернизма только Бодрийяр обращался непосредственно к средствам массовой коммуникации и популярной культуре17. Поэтому представления именно этого автора о постмодернизме будут обсуждены далее. (...)
Одной из характеристик модернизма (т. е. того, что предшествует постмодернизму) является представление о том, что понимание социального опыта является возможной и необходимой задачей искусства. Часто цель такого понимания состоит в создании "гранд наррати-ва" - согласованной теории, позволяющей объяснять разнообразные и не связанные между собой проявления опыта (марксизм, структурализм или психоанализ). (...) При изучении телевидения как дискурса "большие" модернистские теории сосредоточены на проблемах представления, мимезиса, идеологии и субъективности.
Центральный аргумент теорий представления состоит в том, что телевидение не представляет (или повторно представляет) фрагмент реальности, а скорее производит или конструирует его. Реальность не существует в объективности эмпиризма, реальность является продуктом дискурса. Телевизионная камера или микрофон не фиксируют реальность, а кодируют ее. Кодирование придает реальности смысл, который является идеологическим. Представляемое является идеологией, а не реальностью. Эффективность такой идеологии усиливается за счет портретного изображения, присущего телевидению. Происходит обозначение того, что претензии на истину находятся в контексте реальности. Тем самым скрывается тот факт, что любая "истина" транслируемая средствами массовой коммуникации является идеологией, а не реальностью. Телевидение, таким образом, "работает" в смысловом пространстве аналогично индустриальной системе в сфере экономики. Индустриальная система производит и воспроизводит
не только потребительские товары - в конечном счете она неизбежно воспроизводит капиталистическую систему как таковую. Производя телевизионную реальность, телевидение воспроизводит не объективную реальность, а капитализм. Здесь это скорее относится к духовным, нежели материальным компонентам последнего.
Миметический подход исходит из посылки о том, что образ является, или, по крайней мере, должен быть отражением референта. Исходной здесь является идея прозрачности метафоры, которую составляют линзы камеры, как окна наблюдения за миром. Поскольку такое магическое окно может фиксировать и широко распространять образ того, что мы видим через него, происходит изменение истинного или логически верного соотношения между образом и его референтом. Образ становится более важным, чем референт. Результатом этого является развитие целой индустрии "манипуляции образами". Деятельность ее в большей степени сосредоточена на воспроизводстве и распространении образов, не принимая зачастую во внимание какую, с точки зрения истины ценность они имеют. На самом деле, умозрительная ценность явления зачастую разрушается практикой постадийного представления этой реальности с помощью эффектов-образов. В условиях культуры, насыщенной образами, людям становится сложнее отличать образ от его референта.
Два упомянутых подхода имеют мало общего, за исключением следующей посылки. Существует некоторая "реальность", которая существенно отличается от ее фотографического образа. В теориях представления эта реальность определяется в терминах исторического материализма, тогда как миметический подход определяет ее в терминах позитивизма. Теории представления предлагают идеологическую критику конструирования реальности телевидением. При этом опускается или мистифицируется своя собственная идеологическая практика - важнейшим пунктом сравнения является здесь сопоставление с другими конкурирующими, более политически приемлемыми интерпретациями реальности. Центральным пунктом критики миметических теорий является то обстоятельство, что фотографическое изображение отклоняется или заменяет абсолютную истину. Критические сравнения здесь проводятся с более точными образами реальности. Теории представлений помещают эпистемологические проблемы телевидения в рамки идеологически определенной дискурсивности, миметические подходы рассматривают эти вопросы в их отношении к эмпирической реальности.
Так или иначе в рамках этих подходов утверждается, что камера является источником искажений. Оба подхода противостоят распространенному мнению, что камера не может лгать. Напротив, здесь утверждается, что камера не может делать ничего другого кроме лжи. Субъективистские теории распространяют посылки теории предста-
влений за границы "общественного" мира идеологии. Они связывают ир реальности с индивидуальным миром сознания. Теории Фрейда Лакана о подсознательном тесно переплетаются с теорией Марк-1 об идеологии как ложном сознании. В рамках субъективистских одходов утверждается, что идеология связана с производством фе-омена, который может быть назван нами "ложным подсознанием". Субъективность есть обозначение социально-идеологического в кон-вксте индивида; это то, где идеология становится практической или жизненной. Субъективность детерминирует позиции, влияющие на по-имание нами самих себя, наших социальных связей и социального пыта. Доминирующие идеологии ориентированы на воспроизводство х самих в нашей субъективности. Поэтому безотносительно наших материальных условий, все из нас, являющихся субъектами капитализ-ма, имеют в большей или меньшей степени субъективность, связанную белыми, патриархальными, буржуазными идеологиями. (...)
Бодрийяр уходит от рассмотрения проблем искажения/предста-ления как не значимых. В его постмодернистской теории имиджи и реальность (будь то реальность социальных отношений или эмпири-ческого пространства) не имеют различного онтологического статуса: нe существует различия между имиджем и реальностью. Следствием •того является то, что теперь мы живем в эпоху, по определению автopa, симулакрума, т. е. подобия, видимости. Если раньше значение чero-либо определялось через отличия, то теперь оно берет свое начало в коллапсе, "взрыве". Существовавшие ранее достаточно автономные области теперь радикально трансформируются, проникают в друг друга и взрывают принятые ранее границы и различия. (...)
С этой точки зрения не может быть оригинальной, первичной реальности, имидж которой воспроизводится на экранах миллионов "левизоров. Маргарет Тэтчер, улыбающаяся телевизионным камерам и делающая на ходу замечания перед микрофоном по пути от вертолета к ожидающему ее автомобилю - все это не фрагмент реальности, а имидж которой транслируется на наши телевизионные экраны. Она, Тэтчер, есть имидж как таковой. Ее прическа, например, не является элементом, "предшествующим" ее телевизионному имиджу. Видение этой прически "по-настоящему" является не более достоверным опы-гом, чем видение этого на экране. Улыбка, прическа, замечание не были бы здесь, если бы не было телекамер и телезрителей. Улыбка, прическа, замечание существуют одновременно и аналогичным обра-зом как на телеэкране, так и на месте приземления вертолета. Между ними не существует различий в онтологическом статусе, как не существует путей того, чтобы одно предшествовало или воспроизводило другое. Каждый из них реален или не реален, как и другой. Точно также меньшинство, отдающее Тэтчер голоса, поддерживает не реальную женщину, чей имидж распространяется широчайшим образом; в то
же время они не голосуют и за имидж, степень соответствия которого реальной персоне может быть определен. Маргарет Тэтчер, будучи представленной на телеэкране, собрании сторонников политической платформы, вертолетной площадке является симилакрумом и не может быть ничем иным. Этот симулакрум Тэтчер не является "нереальным". Вполне возможно, что она и выполняет реальные политические действия. Симулакрум отрицает не реальность, а различия между имиджем и реальным. Политическая власть Тэтчер аналогична власти ее имиджа. Ее власть в осуществлении чего либо оказывается тождественной ее власти казаться. Симулакрум производит "гиперреальность". Этой концепцией охватываются находящиеся во "взорванном" состоянии ранее четкие концепции имиджа, реальности, спектакля, ощущения, значения. Гиперреальность не имеет в качестве своей основы ни реальность, ни ее имидж. Однако посредством этой концепции становится возможным дать характеристику постмодернистских условий. Концепция "схватывает" как реальность, в которой мы живем, так и смысл или опыт, который мы переживаем.
Используя такие "скользкие", получившие нарочито слабую дефиницию термины, Бодрийяр старается описать следующую ключевую характеристику нашей эры - наше общество является насыщенным образами. Причем насыщение это таково, что становится очевидным качественное различие по сравнению с предшествующей эпохой. За один час телесмотрения современный зритель может познать, "пережить" такое количество образов, какое человек неиндустриального общества не смог бы познать в течении всей своей жизни. Количественные различия оказываются столь велики, что становятся категориальными. Мы не просто познаем большее количество образов, но мы живем в абсолютно отличных отношениях между образом и другими проявлениями опыта. По существу, мы живем в постмодернистский период, когда не существует отличий между образом и другими формами опыта.
Нью-Йорк, продолжает Бодрияр, не реальный город, а гиперреальный. Бывая здесь в первый или в миллионный раз, мы не находим аутентичной реальности для нашего опыта. Нью-Йорк являет собой собственный имидж на экранах телевизоров и кинотеатров, на календарях и постерах, на майках и кофейных кружках, видимый из окон автобуса при въезде в туннель Линкольна. Прогулка по Бродвею не приносит опыта отличного от наслаждения при просмотре ее кинематографического воплощения. В постмодернизме имидж разрушил ограничения, связанные как с мимезисом, так и представлениями. В этих условиях имидж не может контролироваться ни посредством реальности, ни посредством идеологии. Моделирование, симуляция является единым концептом в который во "взорванном" виде введены имидж-реальность-идеология. Это не позволяет двум последним
терминам триады выступать в качестве финальных объяснений или "поручителей" первого. Если модель оказывается реальной сама по себе и независимой от отношений к реальности или идеологии, то она становится доступной для любого применения, в любое время, в любом контексте.
Потеря как "реальности", так и "идеологии" в качестве оснований имиджа представляют собой другую грань, сопряженную с отсутствием "большой теории". Ключевым следствием этого является фрагментация опыта и его образов. Культура постмодерна является фрагментарной. Фрагменты оказываются- собранными вместе в случайном порядке, а не организованы в стабильное образование в соответствии с внешним принципом. Телевидение особенно совместимо с культурой фрагмента. Определяется это природой телевизионного сообщения, где последовательный поток18 состоит из относительно дискретных "сегментов"19, следующих друг за другом. Порядок следования сегментов определяется нестабильной совокупностью нарративных или текстуальных требований, требований экономического порядка, и требований изменчивых массовых вкусов. (...)
Сложные общества позднего капитализма предполагают наличие широкого социального разнообразия, однако пытаются контролировать и упорядочивать это разнообразие в своих собственных интересах. Производство и определение социального различия "сверху" представляет собой средство социального упорядочивания. Эта совершенная система отличения и различий в социальной области воспроизводится посредством совершенной системы материальных вещей в экономической области и культурных товаров в сфере культуры. Поэтому отсутствие упорядоченности в условиях постмодерна предполагает отсутствие упорядочения не только образов, но и социальных и экономических условий. Отказ от дисциплинирующего порядка, по крайней мере теоретически, обладает раскрепощающим потенциалом. Однако ограничения, связанные с условиями материального существования, преодолеваются не столь просто как постмодернистский имидж. Социальная и культурная подвижность, предложенная постмодернизмом, в большей степени присуща тем, кто обладает относительно высоким уровнем экономического и культурного капитала. (...)
Бодрийяр пытается объяснить эту проблему переопределив понятие масс и их отношения к социальному порядку20. В ранних теориях массовой культуры, под массами понимались отчужденные индивиды, чьи исторически "реальные" социальные отношения класса были
подорваны современным капитализмом. Массы поэтому не имеют стабильного места в социальном порядке, что позволило бы им оказать любые формы сопротивления. В отсутствии этого массы оказываются подверженными идеологическому воздействию. Бодрийар однако считает, что отчуждение масс не является результатом их уязвимости и пассивности. Наоборот, это выражается в свободе их отрицания социального порядка. В частности, они могут потреблять имиджи не потребляя при этом их значения, будь то референционно или идеологически. Такое отрицание значения, по мнению Бодрийара, является единственно возможной формой противодействия, которая доступна массам. (...)
МакКуэйл Д.
Массовая коммуникация и общественный интерес: к вопросу о социальной теории структуры и функционирования медиа*
Предлагаемые рамки нормативных принципов структуры и функционирования средств массовой коммуникации исходят из следующей посылки. Так или иначе от средств массовой коммуникации ожидают, что они будут служить "общественным интересам" или "общему благосостоянию" (...) Зачастую они имеют более широкое и долгосрочное общественное влияние в целом, особенно в вопросах культуры и политики. Поэтому средства массовой коммуникации вполне обоснованно могут рассматриваться ответственными за то что они делают, или что им не удалось сделать, даже против их свободного выбора. Это предположение иногда используется самими средствами информации, когда они выборочно или условно высказывают претензию на использование своих значительных общественных возможностей и ожидают в качестве результата определенные права и привилегии. Подобные идеи имеют оппонентов, стоящих на либертарианских политических и экономических позициях. В то же время идеи эти пользуются серьезным влиянием. Сейчас они "работают" во многих демократических обществах, приводя иногда к общественному вмешательству различного рода - правового или экономического.
Предположение о потенциальной ответственности средств массовой коммуникации перед обществом не связано с представлением о какой-либо единственно возможной форме их функционирования,
или предпочтительности с точки зрения общества одних целей или эффектов их деятельности над другими. Это также не означает, что средства массовой коммуникации обязаны следовать определенной версии "потребностей общества" или выполнять миссию, определенную политиками. Достаточно сказать, что в демократическом обществе очевидно существуют основания того, чтобы спорное заявление рассматривать через соотнесение с некоторыми широко распространенными ценностями и в соответствии со специфическими обстоятельствами. Содержание последних состоит в том, что средства массовой коммуникации должны или не должны делать некоторых конкретных вещей по причинам широкого или долгосрочного выигрыша для общества.
В целом концепция общественных интересов является изменяющейся и отчасти противоречивой. Причем, без направляющей посылки об общественной роли средств массовой коммуникации чрезвычайно сложно обсуждать вопросы социально-нормативных принципов последних. Если такое предположение сделано, то надо иметь некоторую версию, хотя бы предварительную, относительно критериев их функционирования. Проблема состоит в переходе от представления об общественных интересах в целом к их интерпретации в терминах реалий средств массовой коммуникации.
Имея в виду сказанное выше заметим, что предлагаемые критерии не являются универсальными. Страны, на опыте которых они основаны, (в основном Северной Америки и Западной Европы) обладают некоторыми общими характеристиками. Им присущи условия политического плюрализма, доминирующими здесь являются капи-' талистические отношения и зачастую смешанные формы институтов массовой коммуникации. Структура и функционирование средств массовой коммуникации в большинстве этих стран является предметом широких общественных дебатов. Общественный контроль внедрялся в практику или защищался на основе идей "общественного интереса". Также здесь же наблюдаются процессы дерегулирования и расширения сферы влияния рынка. Это предполагало исследования различного уровня и широкие дебаты. В целом, существующие ограничения в этом вопросе определяется наличием статус-кво между владельцами собственности и общими рамками электоральной демократии. С учетом данных ограничений, артикулируется весьма широкий спектр ожиданий от или от имени "общества".
Последнее и послужило основанием предлагаемых ниже подходов. Именно разнообразные принципы, составляющие рамки анализа, могут послужить основанием социальной теории средств массовой коммуникации.
Основные проблемы социальной теории ллелиа
Предлагаемая теория с необходимостью учитывает основные моменты изменений во взаимоотношениях средств массовой коммуникации и общества. Это, в свою очередь, является предметом острой полемики. Выделим в этой связи следующие важные моменты.
1. Первым для нового порядка индустриальных средств массовой коммуникации, сложившегося в двадцатом веке, был вызов, связанный с той опасностью, которую несла для демократии и свободы концентрация власти группами финансовых "баронов". Это наблюдалось прежде всего в Соединенных Штатах и Великобритании. Позднее аналогичные процессы происходили в странах Британского содружества и континентальной Европы. Североамериканский феномен "города одной газеты" и формирование больших "цепей" привело к появлению монополий, ограничению свободы и независимости в подаче новостей и выражении точек зрения21. В целом концентрация прессы угрожала сбалансированному представлению противоположных политических взглядов. В особенности это касалось тех случаев, когда собственники средств массовой коммуникации принадлежали, по определению, к имущим классам. Кроме всего прочего, концентрация связывалась с потерей политического выбора для читателя, сокращением возможностей доступа к различным каналам и в целом сокращением разнообразия средств массовой информации22.
2. Важной темой дебатов был вопрос о качестве новостей. Здесь исходили из того, что информация о текущих событиях, получаемая по каналам средств массовой коммуникации рядовым гражданином, является для него важнейшим источником формирования обоснованного выбора и суждений. В этой связи пресса часто обвинялась в стремлении к сенсационности и поверхностности, в выборочности и неточности, а порою и в откровенной фальсификации. Неудачными были попытки обеспечения всестороннего и сбалансированного подхода в подаче международных новостей. В Декларации ЮНЕСКО относительно средств массовой коммуникации от 1978 года подчеркивалась ответственность прессы в противодействии пропаганде войны, расизма или национализма23. Телевидение, находящееся под общественным контролем, предполагает в целом высокие стандарты информационной журналистики. Вместе с тем, распространение большого числа каналов на практике привело к новым опасностям поверхностного подхода и понижения качества информации.
3. Наверное, наиболее старой и наиболее противоречивой является проблема отношения средств массовой коммуникации и государственной власти и безопасности. Считается, что институты массовой коммуникации являются ответственными за то, чтобы не подрывать существующий социальный порядок никакими фундаментальными или насильственными способами. В то время как эта проблема считается решенной посредством конституционных гарантий свободы печати, в отдельных экстремальных ситуациях государство использует некоторые дополнительные резервы власти. Современный период изобилует случаями, когда временные нарушения гражданского порядка, действия террористов, опасность преступлений, незначительные военные акции, конфиденциальные проблемы правительства приводили к обострению дебатов о свободе печати и ее ограничениях. В целом, власти повсеместно демонстрировали желание управления информацией, даже тогда, когда они останавливались перед непосредственным использованием цензуры. Обычно они имели больше возможностей для контроля при регулирования теле-радиовещания, нежели печати.
4. Во многих странах регулярными были дебаты, касающиеся другого аспекта контроля - соблюдения морали, норм приличий, представления секса, преступлений и насилия. В большинстве стран прямая цензура и правовые ограничения сократились. Здесь перешли к более мягким моральным стандартам. В то же время, сохраняются ограничения в свободе средств массовой коммуникации в связи с необходимостью защиты меньшинств от нежелательного влияния. (См., например, положения Директив Телевидения Европейского Сообщества относительно приграничных передач) Эта проблема еще более усложнилась в связи с аналогичными требованиями от имени женщин, которые могут быть показаны в неприглядных обстоятельствах или рискуют стать объектом порнографического насилия, инспирированного средствами массовой коммуникации.
5. Прежние ожидания, что средства массовой коммуникации должны внести вклад в развитие образования, культуры и искусства оказались в противоречии с реальностями и императивами рынка, особенно в условиях обострения борьбы за аудиторию. В соответствии с одной из распространенных точек зрения этот термин выражает противоположность ряду ключевых социо-культурных ценностей. Коммерциализация ассоциируется с манипуляцией, потребительством, отсутствием оригинальности и созидательного, творческого начала24. Предполагается, что это ведет к усилению однородности и слабому учету интересов меньшинств, не являющихся "выгодной" аудиторией и рекламным
Blumler G. J. The new television marketplace: imperatives, applications, issues. In: Curran J., Gurevitch M. (eds.) Mass Media and Society. London: Edward Arnold, 1991. PP. 194-215.
рынком. В Западной Европе ключевой чертой общественной политики в отношении электронных средств коммуникации является учет коммерческого влияния со стороны контролирующих их фирм.
6. На различных уровнях социальной жизни, от деревни до государства, наблюдается усиление требований, заявляемых от имени культурной автономии или государственной целостности, которым также угрожают тенденции современного развития средств массовой коммуникации. Говоря кратко, институты массовой коммуникации не отражают культуру и условия жизни целевой аудитории и могут оказывать негативное влияние на язык и подрывать культурную идентичность в результате транснациональных потоков содержания. Проблема культурной зависимости является наиболее актуальной для беднейших, наименее развитых стран. Вместе с тем, она также встает уже по другим причинам и перед некоторыми развитыми странами, находящимися под влиянием зарубежных потоков массовой коммуникации (например, Канады и некоторых малых европейских государств).
Следствия политической борьбы в отношении перечисленных проблем проявляются во многих законах и правилах. В большинстве европейских стран, например, существуют законы ограничивающие концентрацию прессы и перекрестное владение коммуникационными структурами. В отдельных странах существуют системы субсидирования, направленные на поддержание разнообразия. Также широко распространенным является регулирование в отношении телевидения, предполагающее политическую сбалансированность и общую нейтральность новостей. Другие области регулирования касаются меньшинств и региональной специфики. Национальное культурное единство может быть защищено посредством квот импортных программ, через контроль за долей иностранной собственности в коммуникационных институтах; с помощью мер, стимулирующих национальное производство в данной области. Европейское сообщество накладывает нормы подобного типа на государства участников этой организации. Делаются попытки контролировать вопросы, связанные с моралью и культурными аспектами содержания. Хотя не существует двух стран с одинаковым нормативным климатом, во всех из них деятельность средств массовой коммуникации так или иначе осуществляется с учетом обсуждаемых социально-нормативных принципов. (...)
В наиболее общем плане правомерно выделить следующие основные принципы структуры и функционирования средства массовой коммуникации: свобода, разнообразие, качество информации, социальный и культурный порядок, солидарность и согласие.
Свобода
Термин используется слишком часто. Это приводит к трудностям в его употреблении в любом новом контексте. Тем не менее,
го понятие является центральным для любой теории общественных коммуникаций. Будем иметь в виду существование различных версий свободы. При анализе институциональных аспектов и в дискурсе общественного интереса свобода коммуникации предполагает:
- (совершенно определенно) отсутствие цензуры, каких-либо об-стоятельств, связанных с привилегированным положением или других tep контроля со стороны правительства. Существует право публико-ватъ и распространять новости, мнения и не существует обязательств в отношении публикации того, что не желают публиковать;
- (также определенно) равные права и возможности для граждан в свободном доступе новостям, точкам зрения, образованию и культуре (это является частью того, что известно как "право на коммуникацию");
- (менее определенно) свобода для самих средств массовой коммуникации в получении информации из соответствующих источников;
- (менее определенно) отсутствие скрытого влияния владельцев средств массовой коммуникации или рекламодателей на отбор новостей или выражения точек зрения;
- (желательно, но необязательно) активная и критическая редакционная политика в представлении новостей и мнений, инновационная и независимая издательская политика в отношении культуры и искусства.
Перечисленные установки предполагают, что единственно законными интересами, которым они должны удовлетворять являются интересы коммуникаторов (тех, кто имеет какое-либо общественное сообщение для передачи) и граждан (всех тех, кто хотел участвовать). Например, это свобода двух партий, являющихся наиболее влиятельными.
Приведенные требования не лишены ряда моментов, чреватых противоречиями и потенциальными конфликтами. Прежде всего, свобода общественных коммуникаций не может быть абсолютной. Здесь должны учитываться ограничения накладываемые на частные интересы высшим коллективным благом общества. Во-вторых, существует потенциальный конфликт интересов владельцев или тех, кто контролирует коммуникационные каналы и те, кто хочет получить доступ к этим каналам, но не имеет власти (или законного права) для обеспечения этого. В-третьих, здесь может наблюдаться дисбаланс между тем, что коммуникаторы хотят сказать и тем, что другие хотят услышать. Т. е свобода одного при передаче информации может не совпадать со свободой другого при ее выборе. И наконец, для правительства или общественных сил может стать необходимым вмешательство во имя обеспечения некоторых свобод, которые на практике оказываются не обеспеченными.
Естественно, что невозможно достичь некоторого идеального состояния коммуникационной свободы. Тем не менее, в демократичес-
ком обществе выгоды для публики ожидаемые от преимуществ свободы оказываются более артикулированными. Кроме того, они включают меньше противоречивых моментов. Наиболее важными из этих преимуществ оказываются следующие:
- систематический общественный контроль за находящимися у власти и адекватное снабжение информацией об их деятельности (это относится к функции "сторожевых псов" (или наблюдателей);
- стимулирование активной и информированной демократической системы и социальной жизни;
- возможность выражения идей, представлений и мнений самого разного культурного содержания;
- лостоянное обновление и изменение культуры и общества.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 |
|
|
