не были классом отверженных; среди вождей этих морских скитальцев были весьма
состоятельные и влиятельные купцы и капитаны. Некоторые, подобно Дрейку, стали
национальными героями.
Внеправовой характер морской торговли не был, однако, простым беззаконием
отдельных авантюристов, которые в морях искали свободы от домашних
ограничений. С 1500 до 1800 года некоторая достаточно солидная часть мировой
морской торговли шла с нарушением законов тех или иных государств. Но и тогда,
как и теперь, для пиратства и контрабанды на океанских маршрутах требовались
развитые сухопутные базы. Надо было строить и оснащать суда, снабжать их
экипажем и провизией; ткать парусину и шить паруса; нужны были канатные
фабрики, являвшиеся последним словом тогдашней техники. На островных базах
нельзя было лить пушки, изготовлять ружья и пистолеты. Контрабандные и
награбленные грузы нужно было сбывать оптовым торговцам, да так, чтобы они
смогли потом попасть в легальные каналы розничной торговли. Всего этого нельзя
было делать в изоляции от нормальной морской торговли. Прямо или косвенно, но
знания о беззаконии, участие в нем и в его прибылях должны были быть широко
распространенными. Несомненно, что купцы, кораблестроители и лавочники мало
размышляли о политическом и экономическом значении того, чем занимались. Если
бы они вздумали философствовать, то смогли бы осознать сдвиг от феодального
представления о благоустроенном обществе как об упорядоченной, иерархически
устроенной и патриархальной семье к представлению XVIII века, согласно
которому общество есть ассоциация индивидуумов, каждый из которых наделен
неотчуждаемыми правами и свободами, которые не должно урезать, говоря опять же
словами Смита, с помощью законов, делающих преступным то, что "природа никогда
не предназначала к этому".
Так случилось, что в XVI--XVIII столетиях морская торговля была в одно и то же
время важной сферой экономического роста и областью жизни, неуклонно
противостоявшей средневековым принципам политического контроля. Усилия
Испании, Португалии, папского престола и возникающих национальных государств
поставить под контроль морскую торговлю так и остались нелегитимными,
поскольку им недостало всеобщего признания; напротив, эти усилия отличались
противоречивостью, они конкурировали друг с другом, обрекая себя на неудачу.
Существовали важные торговые маршруты, подобные рейсовым маршрутам Ост-Индской
компании или португальским дальневосточным рейсам, на которых удавалось
поддерживать частичный политический контроль с помощь гарнизонов в конечных
портах. Но к концу XVIII века, когда Адам Смит разработал интеллектуальные
основы рыночного ценообразования в качестве принципов национальной политики,
свободное ценообразование уже господствовало в морской торговле просто в силу
неустранимого беззакония. Богатство народов Смита появилось в 1776 году, и
далеко не случайно, что в том же году американские торговцы и контрабандисты
придали своим профессиональным несогласиям с британскими законами о
мореплавании благородную форму притязаний на личную свободу и политическую
независимость -- у старого режима уже не было сил сдерживать эти стремления.
У нас нет данных для количественной оценки роли морской необузданности в
сдвиге от средневековой экономической практики к современной. Но сам дух
средневековой жизни, воплотившийся в идеологии первых централизованных
монархий, обеспечил беззаконию важную роль в такого рода переходе.
Средневековая система почти не знала способов принятия новых линий
разграничения между политикой и экономикой. Ее политические структуры, хорошо
укрепленные вечными истинами религии и иерархической верностью,
цементировавшей класс воинов-землевладельцев, были лишены способности
признавать и устранять ошибки, искать новые решения. Были неизвестны
современные политические механизмы, позволяющие предлагать, обсуждать,
экспериментировать и принимать изменения. Отсутствовал систематический
интеллектуальный подход, который позволял бы оценивать разные альтернативы и
последствия изменений; изменения можно было обсуждать только как ересь,
аморальность или предательство. Изменения были возможны лишь в той степени, в
какой политическая власть игнорировала их, не видела или старалась не замечать
или не могла им воспрепятствовать. Сама завершенность и негибкость феодальной
системы сделала ересь и восстания необходимыми компонентами изменений, и
морская торговля была, конечно же, плодотворным источником того и другого.
Только в последней четверти XVIII века Адам Смит открыл, что "естественная
справедливость" на стороне контрабандистов, а не на стороне тех, кто хлопочет
о поддержании средневековых традиций прямого контроля над морской торговлей.
Намного раньше это открытие было сделано контрабандистами, которые с XV века
бросали средневековой традиции вызов много более мощный, хотя и менее
красноречивый, чем открытие Смита.
Рассмотрев в главе 4 возникновение современной системы налогообложения по
фиксированным ставкам, которая сменила средневековую практику произвольного
изъятия того, что требовалось для военных и иных более или менее постоянных
нужд государей, мы обнаружим, что и здесь беззаконие, принимавшее порой форму
вооруженных восстаний, сыграло важную роль в создании современных институтов.
В следующих трех разделах мы поднимем некоторые вопросы перехода от феодализма
к капитализму, происходившего с 1350 до 1750 года. Прежде всего, рассмотрим
воздействие поднимавшегося капитализма на феодальную аристократию.
Влияние капитализма на феодальную аристократию
В конце XV и начале XVI века военная мощь перешла от феодальной аристократии к
королевским правительствам. Легко описать, как повлияло это перемещение
политической власти на феодальную знать. На индивидуальном уровне изменения в
военном деле вели почти к полной утрате феодальными сеньорами своей
политической и военной власти. Но на коллективном уровне результат был
совершенно иным. Социальные связи феодальных семей открывали им доступ ко всем
звеньям власти, и оттуда вышли многие лидеры гражданской и военной
администрации новых центральных правительств -- формы участия в политической
жизни были так приспособлены к новым обстоятельствам, чтобы не выпустить
власть из рук. Феодальные семьи были менее удачливы во всем этом в Нидерландах
и наиболее успешны -- в Пруссии, где сильное влияние юнкеров на политическую
жизнь сохранялось даже после первой мировой войны.
Изменение природы политической власти вынудило сеньоров покинуть свои замки
для жизни при дворе. В Париже, Лондоне или Вене они проводили, по крайней
мере, часть года при дворе и стали вполне горожанами. Задолго до 1750 года
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 |
