терминах классовой борьбы старой истории о неустойчивости богатства, и судьба
старой знати здесь далеко не исключение, а связь этого процесса с
фундаментальными экономическими и политическими изменениями чисто случайна.
Если сравнить список могущественнейших семей Франции и Англии в 950, 1150,
1350, 1550, 1750 и 1950 годах, насколько совпадают имена в любых двух списках?
Даже королевские фамилии изменились.]
Сами по себе упадок поместной системы и победа рыночных отношений в
сельскохозяйственном производстве могли соответствовать или не соответствовать
интересам феодальных землевладельцев. Но все эти изменения пришли не сами
собой. Они произошли в Европе в период подъема экономики и роста населения, а
оба эти фактора практически гарантируют повышение ценности земли. Кроме того,
это происходило в урбанизирующейся Европе, где был почти немыслим высший
класс, не имеющий отношения к городской жизни и к политической, экономической,
интеллектуальной и художественной активности городов.
Документы, отражающие последствия коммерциализации для семей землевладельцев,
рассеяны в регистрационных записях приходов и графств, в местных и семейных
исторических архивах, вынуждая историка к обобщениям на основе относительно
малого числа особых случаев. Исследование Лоуренса и Джейн Стоун [Lawrence
Stone and Jeanne С. Fawtier Stone, An Open lite? ngland 1540--1880 (Oxford:
Oxford University Press, 1984)], которые проследили историю практически всех
крупных усадеб в трех английских графствах с 1540 по 1880 год, предоставляет
более широкую базу для эмпирических обобщений. [Графства Нортгемптоншир,
Хертфордшир и Нортумберленд "были выбраны ради наибольшего разнообразия
данных" (там же, с. 41). Хертфордшир расположен около Лондона, Нортумберленд
-- далеко от Лондона, на границе с Шотландией, а Нортгемптоншир -- посредине.
Выборка включала 2262 владельца 362 домов на протяжении 340 лет.] Эти усадьбы,
в которых концентрировалась политическая, социальная и экономическая власть
владельцев, представляли собой дорогостоящие сооружения, очень недешевые в
эксплуатации. На их содержание расходовались доходы от аренды и от других
сельскохозяйственных начинаний, центром которых они служили, и материалы
Стоунов, бесспорно, свидетельствуют, что на протяжении большей части
рассматриваемого периода они процветали. Одно из трех графств, Нортумберленд,
где получила развитие угледобывающая промышленность, сильнее всего
иллюстрирует "соединение интересов земли и денег" [там же, с. 285]. Стоуны
обнаружили, что в трех графствах за 340 лет только в семи случаях усадьбы были
проданы наследниками из-за финансовых трудностей, и только в сорока двух
случаях финансовые затруднения были одной из причин [там же, с. 157]. Продажа
крупных поместий, площадью более 3000 акров, была редким событием [там же, с.
171]. В 1880 году 9/10 крупнейших земельных состояний Англии все еще восходили
корнями к временам, предшествующим промышленной революции [там же, с. 220].
[Стоуны называют период между 1740 и 1860 годами "временем беспрецедентного
процветания землевладельцев", (с. 385).]
Почти в самом начале периода численность класса землевладельцев была резко
увеличена распределением церковных и коронных земель среди придворных и высших
чиновников. Стоуны обнаружили, что после этого стабильность крупных земельных
владений и соответствующих семей была существенно более высокой, чем принято
считать. Землю крайне редко продавали из-за финансовых затруднений; гораздо
чаще причиной продажи был брак или переход по наследству к владельцу другой
усадьбы, который на вырученные от продажи деньги покупал землю поближе к своим
владениям. Покупатели, как правило, также принадлежали к земельной
аристократии, и они либо округляли свои владения, либо вкладывали средства,
накопленные службой в правительственной администрации, в судебной системе, в
армии, на флоте или в Вест-Индской компании. Гораздо реже покупателями были
торговцы и банкиры, но даже когда это случалось, их наследники были склонны
избавиться от этой собственности, потому что поддержание стиля жизни сельского
магната обходилось недешево, и сам этот стиль был не так уж привлекателен для
тех, кто воспитывался в традициях коммерческого уклада. Гораздо охотнее
торговцы строили себе загородные дома для досуга и развлечений, не вкладывая
денег ни в какие сельскохозяйственные начинания, -- которые и служили основой
экономической роли помещичьих усадеб, -- и не участвуя в местной политической
жизни, тогда как именно участие в ней сельских магнатов делало усадьбы
центрами политической жизни.
Усадьбы сельских магнатов были центрами местной политической власти (в системе
местного самоуправления) и базой парламентского представительства, причем
право голоса было резко ограничено, голосование происходило не тайно, а
открыто, а города же были недопредставлены в парламенте. В результате
политических реформ XIX столетия магнаты утратили контроль над выборами.
Вполне возможно, что утрата контроля в меньшей степени была следствием
многочисленности городских избирателей, чем результатом предоставления права
тайного голосования возросшему числу сельских избирателей, непосредственно
испытывавших унижающее давление богатства и власти крупных землевладельцев. Но
нет сомнений, что среди причин изменения были экономический рост и вызванное
им увеличение числа людей, которые чувствовали, что образование и
экономическое положение делают их заслуживающими права голоса. С другой
стороны, политика магнатов была благоприятной для развития коммерции: они
вкладывали деньги в торговлю, да и сами в ней участвовали. Таким образом, хотя
политические различия между магнатами и новыми капиталистами, казалось бы, и
не играли существенной роли в изменениях, экономический рост способствовал
демократизации и, в конце концов, создал общество, которого и представить себе
не могли старая земельная знать и люди из их политического аппарата.
Для Франции и других континентальных стран не было проделано исследования,
подобного проведенному Стоунами, и возможно, что судьба землевладельцев на
континенте была иной. Стоуны предполагают, что это различие судеб преувеличено
[там же, с. 280]. [Правда, Стоуны отмечают возражение, что ни в одной стране
континента в XIX в. богатые землевладельцы не владели такой большой частью
территории, как в Англии (с. 416).] В любом случае, Англия, как и Голландия,
лидировала в развитии промышленности и торговли, и если кому-то симпатична
гипотеза, что подъем торговцев и промышленников был причиной упадка и
разорения земельной знати, ему придется предположить, что этот упадок был
сильнее в тех странах, которые отставали в промышленном и торговом развитии.
Так что мы можем предположить, что многие представители феодальной
аристократии выиграли от развития капитализма и обеспечили себе места в
системе королевской администрации, в новом мире торговли, производства и
горного дела, а нередко и в мире новой культуры, где царили возрождение
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 |
