Полная оценка исторических взаимосвязей между капитализмом и религией требует
не только понимания диалектической природы связи между этими сферами, но и
учета изменений в самой церкви. Р. Тоуни отмечает "поразительный" контраст
между "железным коллективизмом" кальвинистской Женевы и "спокойным
отталкиванием всех традиционных экономических ограничений в Англии после
гражданской войны" -- и в этом наблюдении он не одинок. ["Дух капитализма стар
как сама история и, вопреки некоторым утверждениям, не является порождением
пуританизма. Но он нашел в ряде аспектов позднего пуритантства источник
энергии, который тонизировал и укрепил этот уже достаточно сильный дух. На
первый взгляд, невозможен контраст более разительный, чем контраст железного
коллективизма, почти военной дисциплины, беспощадной и жестокой суровости,
которые были установлены в Женеве Кальвином и воспроизведены, пусть и в более
мягких формах, его учениками в других местах, и спокойного отклонения всех
традиционных ограничений экономической деятельности, характерного для
английской деловой жизни после гражданской войны. На деле повсюду
наличествовали те же составляющие, но смешанные в разных пропорциях и имевшие
в разное время разную температуру. Подобно чертам индивидуального характера,
которые раскрываются с достижением зрелости, скрытые в пуританизме тенденции,
позднее сделавшие его союзником любого движения против контроля экономической
деятельности, осуществлявшегося во имя общественной нравственности или ради
общественных интересов, не проявлялись до тех пор, пока не созрели
политические и экономические условия для их роста. И когда такие условия
возникли, трансформация произошла не только в Англии. Во всех странах
одинаково -- в Голландии, в Америке, в Шотландии и в самой Женеве --
социальная теория кальвинизма прошла через тот же процесс развития. Она
началась как опора авторитарной регламентации. И она стала главным двигателем
почти утилитарного индивидуализма. Если социальные реформаторы XVI века могли
славить Кальвина за жесткость устанавливаемого им экономического режима, то в
период реставрации в Англии их наследники либо порицали его как отца
вседозволенности в экономической жизни, либо превозносили кальвинистские
общины за дух предпринимательства и свободу от древних предрассудков в области
экономической нравственности. Настолько мало знают те, кто берется направлять
стрелы духа, где они запылают." (R. H. Tawney, Religion and the Rise of
Capitalism, New York: Harcourt, Brace & Co., 1926, pp. 188--189). Бродель
приписывает те же взгляды Зомбарту (см.: Wheels of Commerce, p. 568).]
О непоследовательности протестантизма свидетельствуют противоречия между двумя
(среди многих других) течениями протестантской мысли, а также сочетание
изменившегося морального восприятия и определенной интеллектуальной
нечувствительности к смыслу перехода от интегрированного общества к
плюралистическому. Протестантизм подчеркивал, что спасение зависит от
личности. Усердный труд, вынуждаемый контролем общества, и щедрость
благотворителя, за которым охотится сборщик налогов -- не продвигают ни на шаг
к спасению души. В то же время протестантские проповедники и церкви считали
своим долгом учить и служить образцом для своей паствы, всегда были готовы
поговорить о заблуждениях прихожан и не слишком колебались, когда дело
доходило до изгнания заблудших овец из общины. Между XVI и XIX веками средние
классы усвоили ту точку зрения, что "традиционные ограничения экономической
деятельности" есть насилие со стороны упадочной аристократии. При этом
сохранялись обе вышеотмеченные идеи протестантизма, и пасторы не оставляли без
внимания то, что считали излишествами деловых людей XIX века. Они сыграли
существенную роль в принятии первого в Англии фабричного законодательства. Но
впоследствии специализация деловой жизни зашла так далеко, что деловые люди
стали не более чувствительны к моральным увещеваниям пасторов, чем люди науки,
искусства, музыки или литературы. Тоуни мог бы столь же основательно (или
неосновательно) противопоставить "железный коллективизм" пуританской Англии
"спокойному отталкиванию всех традиционных ограничений" в литературном мире,
которое было свойственно английской литературе "после гражданской войны" -- в
период драматической реставрации.
Возникший в XVI веке протестантизм не предвидел экономического учения Адама
Смита. Протестантизм вообще не являлся экономической доктриной. Но он наделил
торговцев идеей личной моральной ответственности, не нуждавшейся в санкции
церкви, а также нормами нравственности, в которых на первом плане были
прилежание, бережливость, честность, выполнение обязательств -- качества очень
важные для институтов капитализма. Поднимавшееся купечество и автономная
система хозяйственной жизни (подобно любой другой большой и автономной
социальной системе) нуждались в подходящих системах моральных и этических
норм. В той мере, в какой протестантизм был в этом отношении адекватнее, чем
католицизм, он способствовал росту капитализма.
Следует упомянуть и другое вероятное следствие реформации. Утверждали, что
сокращение расходов на церковь, подобно сокращению военных расходов,
благоприятно для промышленного роста. Церковные расходы в Англии сократились
после обращения Генриха VIII в протестантизм, и то же было в других
протестантских странах. С этим связано и то, что в католических странах
значительная часть земли принадлежала церковным организациям, а потому была
исключена из обычного торгового оборота. С переходом к протестантизму и
изъятием этих земель они стали доступны для коммерческой эксплуатации. Джон У.
Нэф следующим образом описывает это:
Разрыв Генриха VIII с Римом (вскоре после изъятия собственности монастырей и
других религиозных конгрегаций) и вызванное этим сокращение численности и
богатства священнослужителей создали к началу елизаветинской эпохи, то есть
задолго до обострения конституционной борьбы, благоприятные условия для
промышленного роста. После конфискаций 1536 и 1539 годов доля национального
дохода, расходуемого на церковные нужды, была в Англии гораздо меньше, чем в
предыдущие восемь веков. Ничего подобного не было в странах, оставшихся
католическими. Во Франции церковь сохраняла всю свою собственность и число
церковников не уменьшилось. В Испании и испанских Нидерландах совокупное число
монахов, монахинь и священников выросло.
Частичная конфискация церковной собственности в Англии (и в других
протестантских странах, в особенности в Швеции, Дании, Шотландии и Голландии)
облегчила частным предпринимателям доступ к земле и минеральным ресурсам.
[Nef, War and Human Progress, pp. 15--16]
Воздействие реформации на долгосрочное перераспределение богатств между
церковью и классом капиталистов не ограничилось конфискацией церковной
собственности: кальвинистская доктрина о предопределении и святости труда
предполагала, что капиталисты могут сохранять собственность для своей семьи
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 |
