сельском хозяйстве, в торговле оптовой и розничной, в финансовом деле.
В XIX веке произошла еще и революция в средствах связи. Изобретение телеграфа,
прокладка атлантического кабеля в 1859 году, применение паровых двигателей в
типографиях (что привело к появлению дешевых книг и ежедневных газет, читатели
которых исчислялись сотнями тысяч) революционизировали средства связи задолго
до изобретения телефона и радио.
Мы далеки от предположения, что эти многочисленные и взаимоподдерживающие
революции во всех секторах хозяйства XVIII века, особенно в Англии, были
результатом счастливых совпадений. Это был ответ на давление расширяющихся
рынков, которое прямо и косвенно сказывалось во всех звеньях хозяйства, и эти
изменения происходили там и тогда, где и когда экономическая система не только
поощряла изобретения и открытия, но также позволяла быстро начать их
коммерческое использование. Есть хорошие основания связывать прогресс
промышленных технологий в XVIII и XIX веках с давлением экономических сил: в
горном деле, в металлургии, в наземном и водном транспорте, в обрабатывающей и
лесной промышленности, в сельском хозяйстве своевременно нашлись технологии,
адекватные роли этих отраслей в общем процессе роста, так что отставание ни
одной из них не стало препятствием к развитию Запада. Но следует помнить и то,
что эти совпадения могут быть объяснены тем фактом, что паровой двигатель
нашел себе применение в горном деле, в металлургии, в транспорте и в
обрабатывающей промышленности.
Сдвиг к фабричному производству
Среди всех институциональных сдвигов эпохи промышленной революции сильнее
всего бросаются в глаза масштабы процесса: не само изобретение фабричной
системы производства, но такое обширное внедрение этой системы, что оно почти
неотличимо от изобретения. Предприятия, использующие труд большого числа
рабочих для повторяющихся циклов производства, существовали и до того, как
Европа перешла от ремесленного производства к фабричному. Венецианский
арсенал, на котором строили суда, был одним из примеров; нам известно также о
китайском мастере железных дел, на которого задолго до английской промышленной
революции работали 2000 работников. Вскоре мы увидим, что английская гончарная
промышленность знала фабрики за годы до того, как они начали распространяться
в других отраслях. Но если нельзя утверждать, что фабрики есть изобретение
времен промышленной революции, то можно заявить, что мало кто из людей Запада
мог увидеть фабрику до 1750 года и мало кто мог избежать этого зрелища после
1880 года.
В начале XIX века большая часть конечных продуктов в Европе и в Соединенных
Штатах все еще производилась в таких заведениях, где владелец не был целиком
поглощен коммерческими и финансовыми вопросами, -- как правило, он по-прежнему
был мастером своего дела и лично контролировал все стадии производства.
Владельца мастерской называли еще в гильдейских традициях, например,
ironmaster или master potter -- мастер железных изделий или мастер-горшечник,
мастер гончарных дел, и только во второй половине XIX века эти выражения
потеряли свой первоначальный смысл -- указание на личное мастерство -- и стали
обозначать: фабрикант железных изделий и т.п.
Мастерская во многих случаях представляла собой просто дом, где работник и его
семья обрабатывали материал, поставляемый оптовым торговцем. Это единство дома
и мастерской характерно не только для деревни. Для гильдейской системы было,
скорее, правилом, когда мастер жил и работал в одном доме, и там же жили его
ученики и подмастерья. Владельцы фабрик, которые немного позднее стали
предоставлять своим рабочим жилища (в так называемых фабричных поселках),
просто с размахом воспроизвели гильдейскую практику. Оттенок родственности в
отношениях к работнику -- не чужак, а член семьи мастера -- отчасти зависел от
размеров предприятия, как и сейчас на фермах. Несомненно, что с самого начала
в этих мастерских существовала заметная социальная дистанция между владельцем
и его работниками, но появление фабрик резко увеличило этот разрыв. Причина
была не только в появлении иерархии надсмотрщиков и управляющих, разделивших
хозяина и работников, но и в дифференциации ролей внутри общины. Владелец уже
не умел лично осуществить многие специализированные операции, а большая часть
работников была совсем уж далека от финансовых и коммерческих проблем, которые
целиком поглощали его внимание.
Трудно оценить влияние того разделения между рабочим местом и жилищем на
углубление социальной дистанции между владельцами и рабочими, которое пришло
вместе с фабричной системой. Из-за концентрации рабочих в фабричных поселках
начали возникать отдельные общины, со своими социальными и политическими
союзами, и даже с собственными религиозными сектами [Е. Р. Thompson, The
Making of the British Working Class (New York: Vintage Books, 1966)]. До сих
пор не оценена огромная заслуга фабричной системы, благодаря которой городские
рабочие покинули жилища хозяев и обзавелись собственными, что явилось
громадным скачком к большей личной независимости. Но за это достижение
пришлось заплатить усилением социальной дифференциации. Представления
владельцев и работников друг о друге начали складываться все менее на основе
личного знакомства и все более -- исходя из расхожих стереотипов, скорее даже
карикатур. Последствия этого для организации хозяйственной жизни до сих пор
еще не вполне ясны.
К огорчению любящих обобщения социологов, преимущества и привлекательность
фабричной системы по сравнению с ремесленным производством неодинаковы в
разных отраслях. Например, производство штампов так и не стало вполне
фабричным делом. Самое смелое из возможных обобщений -- подчеркнуть, что при
переходе к фабричной системе резко возросло широкомасштабное использование
механической энергии. Ниже мы затронем результаты перехода к фабрикам для трех
ключевых отраслей: металлургии и металлообработки, текстильной и,
керамической. Выбор отраслей не случаен. Первые две были важнейшими для
промышленной революции, а производство керамики представляет особый интерес,
поскольку здесь к фабричным методам обратились несколько ранее, чем в других
отраслях, главным образом ради совершенствования организации труда и не
подстегиваемые никакими существенными механическими изобретениями.
Ранние источники энергии: вода, ветер и мускулы
До изобретения парового двигателя источником энергии служили водяные и
ветряные мельницы, тягловые животные и мускулы человека (первыми названы самые
дешевые источники). Мощность водяной или ветряной мельницы зависела от ее
расположения и размера, но и в XIX веке обычно не превосходила десяти
лошадиных сил. [См.: R. J. Forbes, "Power to 1850", chap. 5,vol. 4, History of
Technology, C. Singer, J. R. Holmyard, A. R. Hall and T. J. Williams, eds.
(New York: Oxford University Press, 1958), p. 148. "По имеющимся данным о
водяных колесах XVIII века можно заключить, что их мощность редко превышала 10
л. с., а в среднем составляла только 5л. с. ... Крупнейшая серия водяных
колес, громадная "машина Марли", была построена по заказу Людовика XIV
плотником Реннекином в 1682 году... Потенциальная мощность этих колес
составляла 124 л. с., а в действительности они имели мощность не менее 75 л.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 |
