революции, в период этой революции и еще долгое время после нее. Но
совокупность имеющихся фактов показывает, что хотя промышленная революция и не
дала одновременного улучшения положения всех рабочих, она, точно так же, не
сделала их положение в среднем более тяжелым [в XIX веке в Англии многие
незаурядные интеллектуалы -- от Джона Стюарта Милля до Фридриха Энгельса --
ожесточенно нападали на фабрики, добиваясь принятия законов, которые бы
улучшили условия труда. Краткое сравнение тогдашней политической риторики с
действительными фактами, на которые она предположительно опиралась, см.: W. H.
Hutt, "The Factory System of the arly Nineteenth Century", in Hayek ed.,
Capitalism and the Historians, pp. 156--184], а после устранения последствий
наполеоновских войн она привела к серьезному повышению благосостояния рабочего
класса [Peter H. Lindert and Jeffrey G. Williamson, " nglish Workers' Living
Standards during the Industrial Revolution: A New Look", conomic History
Review (February 1983)]. Этот момент имеет отношение к экономическим проблемам
конца XX века в том отношении, что вопреки мнению многих опыт промышленной
революции не оправдывает призывов пожертвовать благосостоянием современников
(особенно рабочих) в надежде, что потомки будут жить лучше. И если этот первый
исторический пример быстрого экономического прогресса и учит нас чему-либо
относительно необходимости приносить общественные жертвы, то смысл урока в
том, что экономический прогресс оказывается быстрым тогда, когда современники
имеют возможности немедленно вкушать плоды этого прогресса.
Есть смысл оценивать воздействие экономического роста Запада в начале
промышленной революции на благосостояние рабочих только в плане их
материального благосостояния -- просто в силу того, что речь идет об изменении
положения суб-пролетариата, пребывавшего до того на грани голодной смерти, и
превращении его в рабочих, имеющих уже некоторое подобие жизненных удобств. До
1750 года страдания суб-пролетариата были глухими, и мы почти ничего не знаем
о том, какого рода социальные связи существовали в среде нищих и бродяг. Ясно
только, что вряд ли ради них стоило голодать. Для людей, которые впервые
получили возможность потреблять немного сахара, вряд ли что-либо значат
социальные и политические последствия изменений, если, конечно, речь не идет о
таких крайностях, как обращение в рабство. Но ничего в этом роде не
происходило. Городские рабочие в Англии стали обитателями отдельных жилищ, а
не членами семьи своего мастера. Их грамотность выросла, а по закону 1897 года
большинство из них получили право голоса. Предполагая, что за жизнь городского
рабочего пришлось заплатить утратой социальной общности нищих и бродяг, чем бы
ни была такая общность, или даже общности учеников и подмастерий, живущих в
доме мастера, все-таки они получили взамен общность рабочих, о чем
свидетельствовало появление тред-юнионов, кооперативов, сберегательных фондов
и даже -- под руководством Джона Уэсли, основателя методизма, -- своего рода
рабочей церкви. Во Франции, Германии и в Соединенных Штатах события
развивались примерно так же.
Конечно, нам не дано разрешить древний спор между сторонниками и противниками
городской жизни, среди которых были древнезаветные пророки и их современные
толкователи. Современный транспорт и коммуникации изменили предмет спора,
поскольку сделали возможным возврат значительной части промышленности из
города. Города все больше теряют свое значение центров производства и
превращаются в центры торговли и услуг, а современные города больше не похожи
на города XIX века -- с их дымящей промышленностью, примитивными жилищами,
отвратительным состоянием санитарии. Но необходимы два замечания. Во-первых, с
учетом роста населения и сокращения потребности сельского хозяйства в рабочих
руках у Запада никогда не было возможности выбирать между сельской и городской
жизнью. Во-вторых, городская жизнь возникла, прежде всего, как результат
аграрной, а не промышленной революции -- и это в наше время легко показать на
примере аналогичной борьбы метрополий третьего мира с потоком отчаявшихся
сельских мигрантов. Тогда, как и сегодня в третьем мире, речь шла о том,
смогут ли избыточные сельскохозяйственные работники и новое поколение
городских рабочих найти возможность зарабатывать на жизнь за пределами
сельского хозяйства. В этом смысле промышленная революция и экономический рост
Запада являлись не исходными причинами урбанизации и связанных с ней
социальных проблем, но скорее решением наиболее жгучих проблем. Даже
мальтусовы идеи не решали вопроса об избыточном сельском населении, поскольку
сокращение количество ртов, подлежащих прокормлению, привело бы к дальнейшему
сокращению числа работников, нужных для производства продуктов питания.
Существовала прямая необходимость найти новые источники занятости. Фабрики и
города были ответом на этот вызов.
4. Заключалось ли предназначение фабрик в сокращении заработной платы или в
повышении производительности труда?
Как отметил почти 70 лет назад С. Д. Чепмен [S. J. Chapman, "Cotton
Manufacture"], распространению фабрик способствовали как организационные, так
и технологические факторы. С точки зрения создателей первых фабрик,
совершенствование организации труда вело к сокращению издержек на труд без
соответствующего падения производства. Сравнивая работу на фабрике с трудом
надомников в текстильной промышленности Британии, Марглин выделил следующие
преимущества фабричной организации для владельцев: (1) можно было сократить
воровство материалов и готовой продукции; (2) не имеющие квалификации женщины
и дети могли выполнять узкоспециализированные операции на фабрике за меньшую
плату, чем пришлось бы платить высококвалифицированному мужчине, работающему
вручную; (3) угрозой увольнения за прогул можно было понудить фабричных
работников к регулярной работе в течение полной рабочей недели, чего не
удавалось достичь с надомниками, привыкшими работать только часть недели
[Marglin, "What Do Bosses Do? Origins and Functions of Hierarchy"].
Эти выгоды доставались не даром. Чтобы сократить издержки на оплату труда,
первым фабрикантам приходилось строить фабричные здания, закупать станки и
нанимать надзирателей для своих работников. Поскольку амортизационные
отчисления и проценты по кредиту на капиталовложения приходилось платить как в
хорошие, так и в плохие времена, фабрики представляли больший финансовый риск,
чем производство с помощью надомников.
В производстве тканей сокращение трудовых издержек при переходе к фабричной
организации производства (с учетом издержек на обзаведение) был?
незначительным или вовсе отрицательным, как свидетельствует длительная история
постепенного вытеснения ручных ткацких станков станками с силовым приводом,
что объяснялось медленностью повышения качества тканей, сотканных на
механических станках. Если бы экономия была положительной, переход к фабрикам
мог бы быть завершен не в 1840-х годах, а в 1790-х годах. Картину осложняет то
обстоятельство, что в период сосуществования фабричных и кустарных тканей, эти
различного качества продукты удовлетворяли спрос различных и одновременно
расширявшихся рынков, так что число ручных ткачей достигло пика между 1821 и
1831 годами, через несколько десятилетий после появлений механических станков
[см. оценки Митчелла в Abstract of British Historical Statistics].
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 |
